Угодник

Так чудеса…

Не знает глупая, что в свеяжской заболоти не до жиру.
— Э, мальчик, ну что ты плачешь. Поезжай обратно, я тебе говорю. Не плачь, я тебе говорю.
Человек в финке, в меховой куртке и чёрных брюках, колоколами к низу, перебросил мальчишке кнут.
— Не плачь, нос отморозишь. В деревне сообщи, что я здесь остался и чтобы мне заслали новую лошадь,,, Понял?

— Вон сторожка-то, за соснячком верьх торчит… ты по стёжке иди к сторожу… Теперь мамка меня прибьёт, чего скажет, путаешься леший. Нам бы по вешкам надо. Ишь, как все дороги запали.
— Ладно. Сообщи в деревне, понял.




Мальчишка взяв лошадь под уздцы, повернул и усевшись в дровни тронул возжами.
— А н-но.
И уж на ходу кинул с дровень.
— Согреешься там у сторожа-то… На леву руку, по стёжке иди…
Свиснул кнут, трубой встал лошадиный хвост и, визгнув полозьями жалобно, санки скатились за перелог.
Финка сняв варежки, уселась прямо на снег.
— Ф-фу… тут тебе не проспект. Навалило сколько…
И поглядев на жирное, что сочень, солнце —
-…Что смеёшся. Смотри, я тоже весёлый. И тебя тоже вниз стащим. Майся…
Оглянулась, стряхнула снег с рукавов.
— Налево теперь… куда…
Кругом белые и синие стены — под солнцем и в тени мёрзлые леса — кругом блестит серебряная плавь брызжется искрами. И голос у человека сам плавится в тягучее, звонкое серебро.
— Э — э.. э — а… э а… Где верьх.
По ледяной, плотно — убитой тропе пробирался человек к сторожке. Еле крылья видно, а труба плетёт хитрые кружева из дыму. В двери глазок.
— Эй, — стукнула финка: — кто там есть. Отпирай , товарищ.
В избушке закряхтели по сурочьи.
— Иду… иду. Ну, вот родимый, во имя Отца и Сына…
И открылся белый струганый порог, а на нём старый Пим. Стоит лесной угодник в чёрной шапочке, перетянув утробу тощую молитвенной подпояскою.
Оправляет в волосах улыбку, а то ведь за космами её и не заметишь.
— Проходи, родимый… заблудился, должно, то-то…
И щеколду задвинув — чего стоишь, иди.
В печке жар — что раскалённые соты и пчёлы гудят. Пахнет берестой и еловой шишкою. За жёлтой лавкой налойчик покрыт суровым полотенцем, на полотенце вышитая синей шерстью — зубастая птица пава. Пава стонет… Наверное, — её совсем задавила толстая книжища с крестом о восьми концах. А сверху, с елового поставца сердится на птицу паву строгий божий помощник Никола в алой митре.
— На, милый, похлебай, — тормошится Пим: — иззяб ведь поди. Из каких местов будешь.
— Оттуда, из далёких мест… Я на форт еду, из Петрограда я… зовут меня Регнем. Фамилия, понимаешь…
Удивляется приезжему Пим. Нос-то у него правильный, а уши — вёдра и штаны дорогие на выпуск. Дорогие штаны, а душа. Сел чего-то и перекрестился.
— Не нашей веры, поди — серьёзно ему Пим.
— Веры. Э, ка, тебе сказать…
Холоден Ругай, холоднее льду — и во рту не слова, а ледяшки жуёт.
— Я не знаю. Может быть, моя вера — серп и молот, понимаешь.
С угла вдруг Полага откликнулась.
— А мы думали, что матросы будете по штанам вашим, в Свеяге у нас матросы бывали, теперь по каналу наверх поднялись, У каждого такие штаны.
Ругай удержаться не может, хохочет, тают ледяшки. В углу всю избу молодит широкая Полага с заревыми накатами к губам. Сущее солнце, так и топит, и моет.
— Э, вы — весёлая женщина.
В тепле, охмелел Ругай.
Тиском бы сжать тучные полажкины чаши, что круто рвут тонкий ситец её кофты… да ближе бы, ближе вмять развернувшиеся лучше парусов бёдра.
— Э.
Сел, вздохнул Ругай.
— Так. Я еду на форт. А вы вдова?
И пришёл черёд Полаге хохотать.
— Мы — законная жена, и не чья либо, а свеяжского председателя…
Да с поклоном прямо за щеколду.
— Ужо буду Пим, а вы — простите…
И как понять: большая и лёгкая — вышла тихой богородичной поступью, а с нею вместе, будто провожать её собрались, вышли солнечные тени.
Зовут спать людей слепые суиерки.
Из кустов плач льётся. Иль это заяц плачет в сугробе. Заяц ты боишься нехорошего, человечьего горя. Прочь, косой, отсюда. Бегут в лес ночные наговорные слова.
— Ничего бабочка, авось стерпится… одно надо — покой наблюдать.
Опять заяц плачет.
— Хоть бы деточек мне, Пим. Одного бы хоть ласкового ребёночка. Не бесплодная я, а Тимошка не любит, от меня запирается, вот…
— Уяснится, бабочка, потерпи.
Тут взметнул ветер порошистым белым столбом, укутал луну в снежные тучи. И точно ветром слизало тёмные тени.
Ругай вздрогнул и вернулся опять к нагретому сену, скорчившись заснул.
Только утром, на свету просыпаясь от скреботу лыковых лаптей, понял Ругай: что он на чужой стороне, и что ему надо на форт, и что кто разберёт здешние чудные дела, и что здесь тебе не Невский проспект…
Экспедиция.
Сон-ли то, явь ли ночная…
Спрашивает Пима Ругай.
— Э… что это ты ночью делал.
— Утешенья людям ищу, а что…
И, повёртываясь к Ругаю, старый расправив всей пятернёй космы, показал улыбку.
— То-то, подглядывал стало-ть… знаю.
Хихикнул.
— Знаю… Житьишко то скорбное, ну вот утешеньица ищут. Тут на опушке в яму шестерых уложили, за бунт, начальника они убили одного; староста наш Трифон, отец Полажкин, на крестном ходу херугвой его по затылку хряснул. Форменный бунт, ну, конечно, дело расследовали. И вот, что скажешь, как значит пролилась кровь, ямку-то, я колом обозначил, тут и Трифона схоронили, — пошла знаешь нынче тишина. Только нынче к колу бегают люди, по ночам, конечно, больше. Говорят, кол-то от скорбей помогает…
— И сегодня, значит…
— …Полажка была, Тиможки Пушкова — свеяжского председателя жонка… Тут особенное существо. Видишь: снюхались они по вешнице, ещё когда берёзой пахло и смятения в народе не было… батька то был против — шалыган, говорит он, твой Тимошка… батька то её говорил так, — Трифон. Ну, а как потом пошла перепалка… Конечно и Трифон в эту суть попал. После батькиной смерти — как же я за Тимошку пойду, это Полажка-то думает… То-то… Ну да — любовь, сам знаешь, пуще пожара. И то сказать, ещё круглая сирота, хозяйство какое ни есть надо держать… За Тимошку и пошла, а теперь промеж них будто кошка шмыгнула, полная размычка, потому Тимошка в Свеяге живёт, у него всё, знаешь гнёт на городскую жизнь, а Полажка тут в деревне, ей бы здоровую крестьянскую работу. Вот и ладу нет, будто и немужняя она жена. С пустяковины бабу томит… Ну, попей чернички, вон тебе заварил.
— Чудеса.
— Да, уж так батюшка. Мы люди серые, не обессудь.
В окно стукнули.
— За тобой никак, проезжий. Да пей, чего там — успеют. По большаку, говорю, поезжай — оно ровнее к форту…
Солнце топит румяным жаром снега и синяя опушка ждёт не дождётся близкой весны.

Автор: Николай Никитин
Гос. издание Москва  — 1922 г. — Петроград.

Про Админа

admin Опубликовано

Зовут меня СВЕТ МИХАЙЛОВНА и это мой сайт. Живу в городе Всеволожск Ленинградской области. Днём я — обычная домохозяйка. Вечером, а иногда даже ночью — пытаюсь получше изучить это чудо техники — КОМП.

Добавить комментарий