2B65B4075C66BE1B1DBD1236178169FA Форт- Гос. издание Москва - 1922 г. - Петроград. – Тары -Бары

Форт

 Кто этот замечательный человек.

В неизвестную совсем пору, когда даже может вальяжной царицы Екатерины ещё не было, в одно очень прелое лето разодрались свеяжских болотах два болотных государя Самым и Пуща…  Дрались они семь дней и семь ночей, пока один не одолел другого…  а кто именно — нынче уж народ забыл. Корявые чертяки с прекрасными жёнами русалеями целовали победителю левое копытце в знак покорности. А трава кипрея, ангельская сладость, да нежный марьин цвет жирно и сочно поднялись в это лето на той поганой крови, что поршивые болотяги в драке вёдрами пролили… Когда попало сюда на пастьбу стадо, ест не наестся, до того поедно и вкусно, не отстать. А с той,  травы напустилась хворь на стадо — и разноярых коров, седого быка и кудлатых бараноы задушило напрасной рвотной смертью. Рычала животина, пока не подохла. Когда народ узнал причину, стали звать пустошь Рвотною.

А при Екатерине-Царице приехал в свеяжские места генерал-поручик Дондрюков. Люди рассказывали, что у генерала был подпален нос и он всегда ходил с чёрной заплаткой на носу. Всё же, однако, имел он от самой царицы доверенную цыдулку: «… хотя и сочиняет нам граф Никита о скандинавском аккорде, а всё-же надобно нам учредить в этих местах твёрдую фортецию, ибо необходимо на Швецию твёрдо глаз иметь, дабы и были, как досель в добрых отношениях. Ведомо нам, что шведский двор якшается с французским королём, а от сего имея в виду их расстроенное положение дел и лукавость сейма, следует остерегаться северной инвективы каждочасно…»
Через десять лет вывел Дондрюков ладную, крепко сбитую фортецию, камешок к камешку, флаг русский повесил, освятил крепостной двор — и о сём послал с донесением к царице нарочного фельдегеря.
Тот, вернувшись, привёз Дондрюкову новую цыдулку. -…хотя наши планы переменились, и врагов там Мы не ждём, но поздравляю Вас командиром северной фортеции, указываю, что и вся близ лежащая округа подначальна Вашему усмотрению и команде и если усмотрите какое внутреннее беспокойство между вотчинными, а также мастеровыми людьми, кои содержутся при казённых или партикулярных заводах, то не впадая в излишнюю конфузию, можете действовать даже пушками. Сие не жестокость, ибо вы знаете мои материнские заботы об Отечестве, но лишь государственное благосостояние того требует… —
Долго жил генерал-поручик Дондрюков … Много было после него разных командиров, только все они других фамилий…
Оттого что форт стоял на Рвотной пустоши и ему дали название Р в о т н о г о.
Каменно-синим, тупым утюгом вытянулся форт из румяного подлеска на голую пустошь и прилёг одним боком на порожистую Свеягу, что текла рядом.
На флагштоке, неподалёку от трёхъярусной колокольни, при крепостной церкви, где вечно стонали и юкали голуби, вывешивался флаг.
Всякое было, но такое — как нынче, чтобы по ветру резался красный и наянистый флаг, никогда такого не было. Красный — точно хвоя вспыхнула…
И начальство нынче — вдруг опять из Дондрюковых…  Говорят про него, будто он в свойстве с тем генерал-поручиком, что лежит смиренько в церкви, в склепу, под надёжной чугунной решёткой… Говорят, будто он одного с ним корня и потому все зовут его племянником… врут, конечно, ну а вот привелось…
И всё идёт по стародавнему — точно Екатеринин генерал-поручик вылез, нехотя из гроба, а вылезши заходил по фортовым стенам уж без заплатки на носу — и по дондрюковски командует.
А при каждом неспешном шаге тоненько, но очень солидно тилинькают шпоры.
— Вторую роту выслать на караул…
И, принимая рапорт, осторожно и лениво отмеривает носом каждое слово.
— Что-о, не хватило зерна. Хозяйственную команду под арест.
По вечерам Дондрюков, нехотя откозыряв грязным вестовым, выходит из штаба и медленно тащится по аллейке, просчитывая осторожным глазом тёмные окошки двухэтажной галереи. Там арестованные, но не свои, а присланные; своих содержат на гауптвахте.
Не того ли боится Дондрюков, что ночью из любого окошечка тянется тоска по свободным звёздам.
Не потому ли боится, что не веритв прочность чугуна, и в людей, может быть, не верит, да и во что теперь ему верить.
Когда на плечах красовались  полковничьи  погоны  и  жизнь  была проста и гулка, как барабан, тогда многое было ясно. А сейчас сорван погон, а барабан не смолк… Племянник Дондрюков ходит в штаб и также откозыривают вестовые, только не пружинятся попрежнему в струнку и также каждое утро – приказы, а подписывается он по новому: начукрепрайона Дондрюков.
А когда проходит мимо стройных берёзок, и часы с  трёхярусной колокольни, отбивая четверти, протягивают длинные и медные ленты звонов,  Дондрюкову вспоминается молодость: дачный парк, павильон, где плясали под сырое пианино, потом глаза и лицо, пахнущее рисовой пудрой… и больше, ведь, нет – кроме той, больше не было женщин, одно свидание в целой жизни… да.
Дома, ложась в походную постель, Дондрюков вынимает из под подушки неизвестную книгу. В ней нет ни начала, ни конца, но это совсем не важно. Дондрюков знает её почти наизусть, за двадцать лет походного житья она засалилась, что кухаркин передник.
В книге рассказывается: о Прекрасной Паризине и пасынке её, нежном Уго, незаконном сыне владетельного горбуна маркиза Николло, о любви маркизы и пасынка, — невинной и ясной, как весенняя голубая луна, о тяжёлом гневе оскорблённого маркиза, узнавшего про их любовь, о необыкновенных днях их любви, когда они были заточены маркизом в башню, и о томительной вечерней казни.
Засыпая, племянник Дондрюков  отхаркивает насморк.
— Ф-фу, как прилипает к носу, сырость какая…
Занавеска спущена, тихо, можно спать.
Но вот опять встаёт жёлтый туман, то глаза и запах рисовой пудры…
Тянется рука, дрожат ноги, а тело корчится, — от объятия.
Весь, весь в ниточку; вытягивается, тело, ах скорее… скорее… вот мелькнула розовая грудь… и закрылись, её глаза… быстрее… тело летит.
Вот так.
Ах. –
Дондрюков вытер о простыню сырую руку и отхаркнулся.
— Фу, скверность какая, насморк…
И так всю жизнь, одинокое ночное свидание с той, от которой слышен запах рисовой пудры, а глаза – Прекрасной Паризины, а он – он пламенное Уго… ещё он не остыл, ещё рука сыра  и в воздухе ещё мелькает то женская грудь, или…
Когда товарищи говорят о женщинах, Дондрюков криво и странно улыбается, и от этого они удивлённо перешёптываются.
— Нет, ведь,  до чего его бабы засахарили…
Утомлённый  своим свиданием сразу засыпает Дондрюков.
А там в общих камерах галереи парно и душно. Замки молчат. У огарка бьются в буру.
— Крести козыри, нарезай.
Игра жестокая, если заметят обман – конечно, нож в бок.
— Эй, карточки кажется с рисовкой.
У огарка шум, поднялась буча, но условный крик дежурного, стоявшего на стрёме, разом всех успокоил.
— М – а – атрос.
Мигом сдуло свечку. Легли – человечий храп.
Опять звякнуло, закрылось.
И дальше звякнуло – в глубь галереи.
Из общей галереи в секретную, где дощечка с надписью: особое отделение.
Идут двое. Шашка у одного гремит, задевая за каменную стенку.
Здесь, № 7. Марк Цукер – ваша фамилия.
И тот, что с шашкой, поднял фонарь, освещая рыжие щёки соседа.
— Пожалуйста, здесь.
Ухнула дверь. Провился острый сквозняк сквозь разбитое стекло.
— Здесь устраивайтесь, не мешает вам, не холодно…
— Если вам приказано № 7, чего ещё вы от меня хотите…
— Точно так, № 7.
— Ну,  так зачем мне с вами разговаривать.
Скорее убегу.
— Само собой, коли затылок не отшибут.
— Чего.
— Ничего.
Такнул в два счёта замок. Протарахтела об углы шашка конвойного.
Марк Цукер закутался в липкое одеяло.
Далеко – в последний раз прозвенела шашка.
— Один.
Но ни мысли, ни жалобы – будто выжгли всё серной кислотой. Устроил на нарах повыше голову, чтобы видеть небо. И лежал, не двигаясь час – два, пока не запряталась в небе синяя звезда. И тогда вдруг вскочил, прыгнул, чтобы ухватиться за что-то, упал – подскользнувшись на слизи, больно ударившись коленкой об угол нар.
Жалко себя, соседей, звёзды, всех…
Он закричал.
_ Нет, не хочу. Вы слышите, не хочу.
Он бьёт кулаком по кирпичам. Но нет шума, все также тихи и крепки кирпичи.
— Не хочу.
Марк Цукер заплакал.
А снаружи, в четверти версты от галереи, за третьей стеной лениво дремлют бастионные пушки – сытые звери, ничем их не тронешь… В двенадцать дня одна из них охнет и хохот раскатится по всей Гражданской Слободе, прилепившейся к форту.
С колокольни протянулись звончатые ленты часов.
Сейчас все спят, кроме караулов; дожидают смены.
Ночь.

Николай Никитин
Гос. издание Москва  — 1922 г. — Петроград.

P S: Если есть какие-то несоответствия с современной литературой и русским языком —  так написано в книге.

Обсуждение закрыто.

Proudly powered by WordPress | Theme: SpicePress by SpiceThemes