2B65B4075C66BE1B1DBD1236178169FA Репеи-лог - Рвотный форт (рассказы) - 1922 г. – Тары -Бары

Репеи — лог

Репеи — лог

Не два волка в овраге грызутся.  

Нет травы милей и жалостней чем та, что тянется сквозь булыжник по крепостному плацу. Нет места пригожей и тише, чем у церкви Фёдора Тирона на Рвотном Форту. Плац кругом обнесен старой толстой изъеденной стеной, по стенке тянется кирпичная панель; панель ведет к трем флигелям, где живет начальство. Из стенки в одном месте глядит на плац, что рыжий глаз, тяжелая чугунная дверь — когда ее открывают, она ревет громче быка.

Церковный притвор забит трухлявой доской. Церковной службы нет. Только колокольня, как и прежде, медно отбивает часы и четверти. Солнце — верный часовой сторожко обходит плац за сутки со всех сторон. А к ночи на панель неизменно выходит гулять парочка: Дондрюков и Ругай.

Неспеша вышагивая, косится Дондрюков на шишковатые ругаевские штиблеты.

— Простите, товарищ Ругай… постоянства нет. Не может быть ни к чему заранее выработанного плана. Мир — это война, а на войне план вдруг меняется в секунду. Представьте, что все в исправности, вот в каком то участке, быть может, всего в четверть версты, две группы столкнулись… Победит тот, кто первый крикнул. Там родится прорыв, а он меняет все налаженные диспозиции. И, применившись к новой обстановке, стратег сейчас же дает новый план.
— Побыли бы в моей шкуре, которая… словом, вы забыли бы хладнокровие. Месяц тому назад я рассуждал отчетливее вас.
— Но… но вы тоже забываете, что мне пришлось перестроиться, прежде чем попасть под красный флаг.
— Какая к чёрту перестройка. С вас просто сорвали эту золотую дрянь…
— Товарищ Ругай, вы маньяк… Дело не в деталях, а в порядке. Я маленький, я крупинка, я — солдат, лежащий в цепи и стреляющий на направление, заметьте направление… Прицелов теперь нет. Вот эта махина армия засасывает меня… Кстати, вы рабочий… нет. Вот ремень махового колеса и пылинка…
Так я пылинка… Причём тут золотые погоны…
Просто — солдат в цепи.
— Я говорю, что вы дрянь. Где же, куда же, душу засунули. А? Я вот говорить спокойно разучился. Вы себе загородочку  устроили…
— Дисциплину надо…
— Вот, ну, конечно, дисциплину… уж такая солдатская ваша философия.
— Не всем же в Геттенгене курс кончать.
— Не Геттинген, не Геттинген… а ведь тысячи систем о жизни было, а вот я жил — жил и теперь ничего не понимаю… солдат в цепи… Этак очень легко всё отпихнуть от себя. Я мол, ничего не хочу знать.
— Я — пылинка…
Они подошли к чугунной двери, что выходила на пустырь к обрыву.
— …пылинка чортова… хоть разрыдались бы вы о погонах, я бы понял, а то… меня вот тоже притиснули к этой двери, к чугунному этому уроду…
Ругай выскалил по крысиному рот.
— …и мне приходится…
Ловко. Пылиночка…
Дондрюков брезгливо поднял четыреугольные плечи.
— Я ничего не знаю, ничего не знаю…
— Нет, вы должны знать…
Ругай рвал его за рукав и на губах у него кипела слюна.
— Не имеете прав не знать. Кругом вас ломается мир по новому и крихтит от боли, а вы не знаете. Вы хотите приходить на готовенькое чистеньким. Не имеете, чорт вас побери, права…
— Вы маньяк…
Так ругались они каждый вечер. И каждый вечер неизменно кричал Ругай Дондрюкову из темноты.
— Женитесь-ка… у меня есть знакомая… Полага… широкая женщина под вашу фугуру…
Ныли за стеной лягушки.
Дондрюков шёл к себе, чтобы насладиться на ночь неутолённой любовью к прекрасной Паризине… и многие другие феррарские жёны испоминались ему; они были в ласках неистовей псов, сорвавшихся с цепи. Но всех чудесней и нежней была грудь супруги маркиза Николло…
Наконец падала засаленная книжка. И тело вытягивалось тоньше ниточки… и ах — быстрее, быстрее… ещё-ещё одна ласка… вот… тело летит — и мелькает грудь и рука — и слышится запах рисовой пудры — и глаза той мелькают — кого целовал давным-давно… и она единственная сочеталась в одной с Паризиной… конец.
Противные сырые руки, он вытирает их о простыню.
Ругай говорил о душе, о всём…
Нет. О всём никому никогда не рассказывает Дондрюков.
А ночь шелестит за занавешенными холстом окнами, бредят камни и зеленя, плачут лягухи, вздыхают о каком-то горе стреноженные лошади, хмуро перетирающие слюнявыми губами траву. И кажется, что не они, а ночь перетирает нас, жуёт своими мягкими губами. Только луна — сытая и круглая, как умелая нищенка о чём то христорадничает, что-то просит у земли. Что может дать ей земля убогая и голая…
Под воротами, где к внутренней стенке учебного плаца прижимается караулка — приткнулись двое у костра: часовой и его приятель, охотник до рассказов.  Растяжно  поёт веретено.

(продолжение следует)

Обсуждение закрыто.

Proudly powered by WordPress | Theme: SpicePress by SpiceThemes